February 3rd, 2014

bsm

"Жизнь после жизни"


Кейт Аткинсон

Метельной ночью 1910 года Урсула Тодд родилась мертвой, в детсадовском возрасте утонула, выпала из окна и умерла от "испанки", пережила ранний аборт, была забита до смерти мужем-кретином, так и не познав счастья материнства, застрелила Гитлера и была изрешечена штурмовиками, десяток лет спустя стала ближайшей подружкой Евы Браун, погибла при бомбежке Лондона, предпочла убить себя и дочку, чтобы не достаться наступающим на Берлин красным ордам, тихо умерла не дождавшейся счастья нестарой старушкой. Каждая смерть была настоящей, зачастую страшной, но не бесповоротной. Наоборот, она оказывалась поводом родиться заново - и жить, не помня прошлых жизней, но слепо шарахаясь от теней грядущего зла, которые убьют тебя и твоих близких. Значит, надо сделать все, чтобы не убили. Все, что можно и нельзя.

Аткинсон всегда отличала страсть к бытописательству, интерес к сшибке эпох и мерцающему режиму повествования. Ранний роман "Человеческий крокет" можно считать чуть ли не манифестом этих страсти-интереса-режима, однако и формально детективный цикл про Джексона Броуди был вполне показательным. "Жизнь после жизни" явно должна была стать вершиной на этом пути. К сожалению, не стала. И это очень странно.
Роман следует сразу куче трендов - и частному авторскому, и глобальному культурному (переживающему всплеск интереса к экзистенции на военном фоне), и локальному британскому. Эпохальная, фактурная и блистающая мелкой моторикой "Жизнь после жизни" гораздо кинематографичней счастливо (и неплохо) экранизированного "Джексона Броуди", но более всего напоминает не "День сурка" и не "Беги, Лола", а стопроцентно английские "Искупление" и "Зависит от времени" (называть "About Time" вслед за российскими прокатчиками "Бойфренд из будущего" мне не велят остатки совести). Проблема в том, что названные фильмы, да и всякие толковые сюжеты, ведут пусть к избитому, но выстраданному финалу. В романе Аткинсон избито многое, от персонажей до Великобритании, которая представлена вполне полноценным, пусть и не слишком добровольным, героем - книги, истории и жизни. Мысль "Мы и есть страна" продвигается через страницы романа с почти советским упорством и почти толстовской основательностью - при истовом соблюдении английских стандартов. Но финал романа просто съеден фабульным излишеством. Принцип "А теперь попробуем так" становится самодостаточным уже ко второй трети романа и далее торжествует упомянутым в тексте Уроборосом, тотально и безостановочно. Читатель восхищается, пугается, сострадает и ждет катарсиса. А катарсиса, тщательно подготовленного, кстати, не видать - он сожран вместе с хвостом, и чего там творится в темных желудочных безднах, поди знай.
Так обычно и бывает, конечно - что в жизни, что после жизни. Но от Аткинсон мы привыкли ждать более ясных финалов.
Сами виноваты, в принципе.